Господи.Инфо

Хорошего влияния не существует, мистер Грей. Всякое влияние уже само по себе безнравственно, — безнравственно с научной точки зрения. Потому что влиять на другого человека — это значит передать ему свою душу. Он начнет думать не своими мыслями, пылать не своими страстями. И добродетели у него будут не свои, и грехи, — если предположить, что таковые вообще существуют, — будут заимствованные. Он станет отголоском чужой мелодии, актером, выступающим в роли, которая не для него написана. Цель жизни — самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущность — вот для чего мы живем. А в наш век люди стали бояться самих себя. Они забыли, что высший долг — это долг перед самим собой. Разумеется, они милосердны. Они пакормят голодного, оденут нищего. Но их собственные души наги и умирают с голоду. Мы утратили мужество. А может быть, его у нас никогда и не было. Боязнь общественного мнения, эта основа морали, и страх перед богом, страх, на котором держится религия, — вот что властвует над нами. А между тем, — своим низким, певучим голосом продолжал лорд Генри с характерными для него плавными жестами, памятными всем, кто знавал его еще в Итоне, — мне думается, что, если бы каждый человек мог жить полной жизнью, давая волю каждому чувству и выражение каждой мысли, осуществляя каждую свою мечту, — мир ощутил бы вновь такой мощный порыв к радости, что забыты были бы все болезни средневековья, и мы вернулись бы к идеалам эллинизма, а может быть, и к чему-либо еще более ценному и прекрасному. Но и самый смелый из нас боится самого себя. Самоотречение, этот трагический пережиток тех диких времен, когда люди себя калечили, омрачает нам жизнь. И мы расплачиваемся за это самоограничение. Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей душе и отравляет нас. А согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление — это путь к очищению. После этого остаются лишь воспоминания о наслаждении или сладострастие раскаяния. Единственный способ отделаться от искушения — уступить ему.

Ходят тут всякие.
Ногами какими-то.
Не напасешься на них.
Обглоданных пастбищах.

Это был крупный мастодонт 1.60 в холке, с мощным крупом и широкими бедрами, созданными для рождения здорового потомства. Огромные шрамы предавали телу агрессивный вид, небольшие усы на морде призывно шевелились, мощный пятачок позволял отыскивать самые вкусные корешки под толстым слоем почвы. Что бы умертвить такого зверя понадобиться точный выстрел в черепную коробку (между глазом и ухом) из самого крупнокалиберного бушменского ружья.

— Бананы — кабанам? Некоторое нарушение традиции, не правда ли? Я бы оставил им желуди. Или яблоки, брюкву в конце концов…
— Да, сэр, но библиотекарю нравятся бананы.
— Очень питательный фрукт, господин Тупс.
— Конечно, сэр. Хотя, если говорить честно, это не совсем фрукт, сэр.
— Правда?
— Да, сэр. С точки зрения ботаники это особый вид рыбы. А согласно моей теории, он эволюционно ассоциируется с крулльской морской иглой, которая тоже желтая и плавает гроздьями или косяками.
— И живет на деревьях?
— Обычно нет, сэр. Банан явно захватил новую нишу.
— О боги, неужели? Странно, но я всегда недолюбливал бананы и крайне подозрительно относился к рыбе. Это все объясняет.
— Да, сэр.
— А они нападают на купальщиков?
— Никогда не слышал об этом, сэр. Возможно, они достаточно умны, чтобы нападать только на купальщиков, неосмотрительно удалившихся от берега.
— Ты имеешь в виду… забредших глубоко в леса? И угодивших в заросли банановых деревьев?
— Возможно, сэр.
— Коварные твари.
— Да, сэр.

— Только тогда, когда мы сожрем эту планету, Бог подарит нам другую. Мы запомнимся потомкам не тем, что создали, а тем, что разрушили.

---

Сет утверждает,
что в момент рождения родители становятся для тебя Богом. Ты обязан им жизнью, и у них есть право тобой управлять.
— А достигая половой зрелости, ты превращаешься в сатану, — говорит он. — Потому что в тебе появляется желание познать нечто лучшее.

---

— Сначала, — говорит Манус, — родители дарят вам собственную жизнь. Но по прошествии времени пытаются навязать свои жизни.

— А можно задать тебе личный вопрос? — спросил Сдумс. — Мне просто необходимо знать…
— что!
— В конце концов, астральный мир снова принадлежит тебе, и никто не подслушает…
— хау!
— Почему тебя называют Один-Человек…
— и все! а Один-Человек-Ведро думал, такой умный волшебник, как ты, сам мог догадаться, в моем племени детей называют по тому, что мать увидит первым, выглянув из вигвама после родов, короче говоря, это сокращенный вариант «Один-Человек-Выливает-Ведро-Воды-На-Двух-Собак».
— Печальный случай, — покачал головой Сдумс.
— все не так уж и плохо, — ответил Один-Человек-Ведро. — жалеть нужно моего брата-близнеца, ему она дала имя на десять секунд раньше.
Ветром Сдумс ненадолго задумался.
— Только не говори, ничего не говори, дай я сам догадаюсь, - взмолился он. — Две-Собаки-Дерутся?
— Две-Собаки-Дерутся? Две-Собаки-Дерутся? — переспросил Один-Человек-Ведро. — ха! да он бы правую руку отдал, чтобы его назвали Две-Собаки-Дерутся!

---

Жизнь — это привычка, от которой так тяжело отказываться.

---

Волшебники не верят в богов. Примерно так же, как большинство людей не видят необходимости верить, скажем, в столы. Люди знают, что столы существуют, знают, что существование это оправданно и столы занимают определенное место в хорошо организованной вселенной. Люди просто не видят никакой необходимости в том, чтобы ходить кругами и приговаривать: «О великий стол, без тебя я — ничто». В любом случае, либо боги существуют — вне зависимости от того, верите вы в них или нет, — либо они существуют в качестве функции веры. Так что на всякие частности можно не обращать внимания. А хочется преклонить голову — всегда пожалуйста.

---

Самые недолговечные создания Плоского мира — это мухи-однодневки, они живут не больше двадцати четырех часов. Как раз сейчас две самые старые мухи бесцельно кружили над ручьем с форелью, делясь воспоминаниями с более молодыми мушками, что родились ближе к вечеру.
— Да, — мечтательно произнесла одна из них, — такого солнца, как раньше, уже не увидишь.
— Вы совершенно правы, — подтвердила вторая муха. — Вот раньше солнце было настоящим. Оно было желтым, а не каким-то там красным, как сейчас.
— И оно было выше.
— Именно так, именно так.
— А личинки и куколки выказывали к старшим куда больше уважения.
— Именно так, именно так, — горячо подтвердила другая муха-однодневка.
— Это все от неуважения. Думаю, если бы нынешние мухи вели себя как подобает, солнце осталось бы прежним.
Молодые мухи-однодневки вежливо слушали старших.
— Помню времена, когда вокруг, насколько хватало глаз, простирались поля, поля… — мечтательно промолвила старая муха.
Молодые мухи огляделись.
— Но ведь поля никуда не делись, — осмелилась возразить одна, выдержав вежливую паузу.
— Раньше поля были куда лучше, — сварливо парировала старая муха.
— Вот-вот, — поддержала ее ровесница. — А еще корова, корова была.
— А и верно! Верно ведь! Я помню эту корову! Стояла здесь целых… целых сорок, нет, пятьдесят минут! Пегая такая, если память не изменяет.
— Да, нынче таких коров уже не увидишь.
— Нынче вообще коров не увидишь.
— А что такое корова? — поинтересовалась одна из молодых мух.
— Вот, вот! — торжествующе воскликнула старая муха. — Вот они, современные однодневки. — Она вдруг замолчала. — Кстати, чем мы занимались, прежде чем зашел разговор о солнце?
— Бесцельно кружили над водой, — попыталась подсказать молодая муха.
В принципе, так оно и было.
— А перед этим?
— Э-э… Вы рассказывали нам о Великой Форели.
— Да, верно. Форель. Понимаете, если бы вы были хорошими однодневками и правильно кружили над водой…
— И с большим уважением относились к старшим, более опытным мухам… — подхватила вторая.
— Да, и с большим уважением относились бы к старшим мухам, тогда Великая Форель, быть может…
Плюх. Плюх.
— Да? — нетерпеливо спросила молодая муха. Ответа не последовало.
— Великая Форель — что? — с беспокойством переспросила еще одна молодая муха.
Они посмотрели на расходящиеся по воде концентрические круги.
— Это святой знак! — воскликнула молодая муха. — Я помню, мне рассказывали о нем! Великий Круг на воде. Это символ Великой Форели!
Самая старая из оставшихся мух-однодневок задумчиво взглянула на воду. Она начинала понимать, что, будучи самой старшей, получила право летать как можно ближе к поверхности воды.
— Говорят, — сказала муха-однодневка, летавшая выше всех, — что, когда Великая Форель съедает тебя, ты попадаешь в страну, изобилующую… изобилующую… — Мухи-однодневки ничего не едят, потому молодая мушка пребывала в полной растерянности. — Страну, изобилующую водой, — неловко закончила она.
— Очень интересно, — произнесла старшая муха.
— Там, наверное, так здорово… — сказала самая молодая мушка.
— Да? Почему?
— Потому что никто не хочет оттуда возвращаться.